И лишь, словно опомнившись, в заключение присоединил к этому пантеону Ленина и Сталина. Легко понять, как такого рода лингвистический патриотизм мог быть привлекателен и для старой, и для новой, советской, интеллигенции.

Взаимосвязь между террором и национальной политикой менее очевидна. Почему против «буржуазных националистов» террор применялся чаще, чем против «великодержавных шовинистов» (на что так часто сетовал Скрипник)? И это повторялось снова и снова?

Почему террор последовательно разрушал, а не укреплял советскую национальную политику? К этим вопросам существует два взаимодополняющих подхода. Советские кампании национального террора были направлены против считавшегося неуместным, а потому и опасным выражения национальной идентичности нерусскими элитами: сначала — сменовеховцами, а потом — национал-коммунистами.

Здесь присутствует некий парадокс. Империя положительной деятельности предполагала систематическое поощрение национальной идентификации не только путем образования национальных территорий и расширения сферы применения национальных языков, но также с помощью пропаганды таких характерных национальных символов, как фольклор, музеи, одежда, кухня, революционные герои, важные исторические события и классические литературные произведения.

В очередной раз модифицировав типологию Мирослава Гроха, мы могли бы назвать это национализмом «фазы А» — содействие развитию неполитических смыслов национальной идентичности. Цель заключалась в том, чтобы предотвратить возникновение национализма «фазы Б», то есть возникновение националистической элиты, политизирующей национальную идентичность. Уже во время «дела Шумского» власти опасались, как сказал бы Грох, что национализм из «фазы А» перейдет в «фазу Б».

И в целях профилактики (чтобы устранить потенциально опасных и напугать остальных) был использован террор против нарождавшейся националистической элиты.