Ярким исключением из этого правила стала политика террора, проводившаяся во время культурной революции в Белоруссии. Было арестовано немало высокопоставленных партийных деятелей республики — этнических белорусов.

И, что еще существеннее, белорусских национал-коммунистов обвинили в том, что они переметнулись на сторону национализма, — и обвинили в точности по тому же сценарию, который прежде был состряпан для «дела Шумского».

В результате не подвергшиеся террору партийные руководители Белоруссии официально заявили, что главной опасностью является белорусский национализм, и потому прекратили белорусизацию. И эта робкая попытка пересмотреть политический курс предвозвестила радикальный поворот в национальной политике, который произошел в декабре 1932 г. Это была первая, хотя и кратковременная, победа «жесткой линии», направленной против коренизации. То, как стоял национальный вопрос в Белоруссии, имело поразительно много общего с тем, как он стоял на Украине, — факт, неоднократно отмечавшийся как этническими русскими, так и работавшими в республике белорусскими коммунистами.

Существование обеих наций — белорусской и украинской — при царизме отрицалось. Обе нации оказались разделены советско-польской границей. Отдельные коммунистические партии были созданы в Польше как для украинского (КПЗУ), так и для белорусского (КПЗБ) национальных меньшинств.

В обеих республиках сельское население было преимущественно коренным, а городское население — русским и еврейским.

Однако чувство национального самосознания в Белоруссии было развито гораздо слабее.

Многие белорусские крестьяне отчаянно сопротивлялись образованию Белорусской республики.

Даже в 1929 г. крестьяне, не таясь, заявляли комиссии ЦКК под руководством Затонского, что они говорят только по-русски, даже и не догадываясь о том, что на самом деле они говорят по-белорусски.